June 24th, 2013

Если завтра война...

По ходу, отношение ко второй мировой среди молодежи все-таки меняется. Не знаю, к добру ли или нет. Но вот данные одного интернет-опроса, свидетельствующие, что пойти защищать страну с ружьем в руках готовы далеко не многие.

Ваши действия, если бы сейчас, как в 1941 году, началась война?



  1. Пошел (пошла) бы на фронт по призыву (19 голосов)

  2. Пошел (пошла) бы добровольцем на фронт (132 голоса)

  3. Искал(а) бы возможность уехать в одну из безопасных стран (175 голосов)

  4. Я вряд ли подлежал(а) призыву на фронт (13 голосов)

  5. не знаю (32 голоса)

  6. другое (57 голосов)

promo maxfux january 16, 2017 17:37 331
Buy for 150 tokens
Тут народ задается вопросом, нужна ли России Украина? А если нужна, то в каком виде. Ведь это палка о двух концах. С одной стороны, исторические территории, с другой - одурманенное население. Понятно, что администрация Трампа, скорее всего, сольет Украину. Толку в ней для США особо нет. Европейцы…

Не хочу слышать...

Я просыпаюсь в шесть утра от собственного крика и понимаю, что пора валить. Пытаюсь успокоиться: мою голову под холодной водой — горячей на моей конспиративной квартире нет, залезаю в кровать — другой мебели нет, включаю мультик, потом еще один, потом еще, на четвертом не выдерживаю и вызываю такси до Махачкалы. Пусть в Дагестан, где даже гаишники в бронежилетах, но только подальше от Чечни. Я собираю вещи, вспоминая, как же меня сюда занесло.


КСЕНИЯ ЛЕОНОВА почти месяц провела в Грозном, собирая там материал для нескольких изданий. В ее задачи входило найти людей, готовых рассказать ей про самые табуированные в стране Рамзана темы (записанный ею монолог чеченского гея появится на COLTA.RU на следующей неделе). Но было что-то, что не помещалось ни в какие материалы: опыт республики, увиденный глазами приезжего. Этому опыту, частному, нервному, с трудом выносимому, посвящен этот текст.

Я стою у окна в Грозном, на своей кухне, с сигаретой. Все окно заклеено фольгой, и только в одном месте, у одной створки, она отходит. Я курю у окна. У себя дома, на съемной квартире, без платка и только теперь, поздней ночью, наслаждаюсь свободой быть самой собой. И вдруг вижу, как из окна напротив высовывается человек, у него в руках что-то мигает. Окно напротив находится не в двух метрах, а в пятидесяти от моего. Человек напротив, судя по силуэту — мужчина, снимает меня на мобильный. И хочет, чтобы я это знала. Хочет, чтобы я, как все девушки тут, курила под подоконником, стесняясь и боясь позора. Я медленно тушу окурок и опускаюсь на пол, под подоконник. Я не знаю, какого позора боюсь, мне не выходить здесь замуж, не искать здесь родственников, мои местные друзья все знают, что я курю. Но страх кружится в этом городе в воздухе в любое время года, как тополиный пух в июне в Москве, он проникает через уши и глаза, забивается в ноздри, прилипает к одежде, клубится по полу, догоняет на улице, он постепенно пронизывает и захватывает все, и мои руки дрожат. Я стараюсь этого не замечать и иду спать.

Я просыпаюсь в шесть утра от собственного крика и понимаю, что пора валить. Пытаюсь успокоиться: мою голову под холодной водой — горячей на моей конспиративной квартире нет, залезаю в кровать — другой мебели нет, включаю мультик, потом еще один, потом еще, на четвертом не выдерживаю и вызываю такси до Махачкалы. Пусть в Дагестан, где даже гаишники в бронежилетах, но только подальше от Чечни. Я собираю вещи, вспоминая, как же меня сюда занесло.

***

Я съездила в отпуск в Сомали, сдала экзамены на 40-метровый дайвинг с погружением на затонувшие корабли и решила двинуть в Чечню. Некоторые любят погорячее. «Да ты дура, что ты делаешь? Платок возьми», — орала мне в трубку подосланная друзьями правозащитница, пока трогался мой поезд Москва — Грозный. Я только ухмылялась. Нет, правда, как-то мне месяц пришлось тусить с бедуинами в Аравийской пустыне (женщины в чадрах без права выхода из дома), пару недель колесить по иранским деревушкам (местные так офигели, что попросили автограф) и навещать палестинских беженцев в Ливане (жрущие из помойки десятилетки на фоне восходящего солнца). Я знала все нюансы поведения в исламских странах — вплоть до того, что с мальчиками нельзя здороваться за руку, иначе им придется совершать омовение перед намазом.

Страх кружится в этом городе в воздухе в любое время года, он проникает через уши и глаза, забивается в ноздри, прилипает к одежде.

«А герои? Ты понимаешь, что ты можешь подставить людей?» — не унималась правозащитница. Да, я понимала. Я понимала, что перед Олимпиадой московским журналистам в Чечне ничто не грозит. Понимала, что грозит героям моих материалов. Поэтому я решила жить на конспиративной квартире, снятой через десятые руки, звонить с зарегистрированной на левого чувака симки с только что купленного телефона, не хранить информацию в компьютере и не пользоваться вай-фаем. Стандартный набор правил для расследовательской журналистики, ничего такого.

Я была уверена в том, что просчитала все риски, настолько, что вопреки воплям друзей купила билет не на самолет, а на плацкарт. И не увидела ничего, чем меня пугали: не было ни одного мокасина, ни одной майки «Нохчо», ни один ребенок не заплакал, никто не поругался. Единственной теткой, слушавшей музыку не в наушниках, была русская-до-Астрахани. Меня опекали, кормили и развлекали разговорами о разведении баранов (знаете ли вы, что они размножаются быстрее свиней?).

На вторую ночь пути мне не спалось. Я вышла с двумя проводницами на пустой перрон, мы обсуждали, как готовить курицу. Одна из них, не меняя кулинарной интонации, вдруг стала рассказывать, что была в Грозном в войну, что в дом залетел осколок, попал в голову внучке и что она «никак не могла остановить мозги». На этих словах вторая проводница молча развернулась и ушла. И, признаться, в этот момент ее уход задел меня куда больше, чем рассказ о мозгах.

***

Звонит телефон. Такси будет через полчаса. Снова телефон. И это не таксист. Это моя новая подруга Фатима, которую я не видела ни разу в жизни и которой кто-то из общих друзей дал мой телефон. Она звонит каждый день и рассказывает, что она готовит на ужин мужу и его родственникам, кем и как они успели ее обозвать за день, и каждый день она мучается, уйдет ли муж после ужина к любовнице или нет. Ей около 25, у нее трое детей, и ей больше не с кем поделиться, потому что вот уже семь лет с момента замужества ее не выпускают из дома. Я не могу ее остановить, потому что не знаю, когда еще и кому она сможет выговориться. Я ставлю на громкую связь и продолжаю собираться. Я надеваю черную юбку в пол и яркую рубашку, которую не отваживалась надевать в течение этих трех недель. Секунду поразмыслив, все же скрываю рубашку под черным пиджаком.

Нигде в мире бренд Toyota не ненавидят так сильно, как в Чечне.

Collapse )



На улицах Дамаска царит нормальная жизнь

Дамаск живет нормальной жизнью. На рынках и в парках гуляют люди. Дети играют на детских площадках. На улицах столицы царит оживление. Можно встретить свадебные кортежи.




Collapse )

Жан-Мари Ле Пен: "Прежде всего - французы"

Очень интересное интервью культового французского политика. Не знаю, как я пропустил его 3 дня назад. Если вы тоже его пропустили, то непременно прочитайте. С большинством лепеновских формулировок, за исключением, пожалуй, роли Путина, согласен. Беда в том, что для многих правых европейцев, Путин - это рыцарь, дающий бой мульткультурализму, содомии, толерастии и прочему. Им не видно, что при нем в России это все произрастает буйным цветом.

20 июня исполняется 85 лет одному из самых известных французских политиков — основателю Национального фронта Жан-Мари Ле Пену. В молодости в составе парашютного подразделения этот человек участвовал в войнах в Индокитае, Алжире и Египте. В 1956-м стал самым молодым членом французского парламента, а начиная с 1974 года пять раз выдвигал свою кандидатуру на президентских выборах.



Наибольшего успеха Жан-Мари Ле Пен добился на выборах 2002 года: набрав почти 17 процентов голосов, он прошел во второй тур. Этим один из самых харизматичных политиков Европы взбудоражил не только Францию, но и все «прогрессивное человечество», объединившееся против Ле Пена. Последовательного националиста и евроскептика тогда именовали чуть ли не «фашистом», однако миллионы французов не поверили в этот «черный PR» и именно с Жан-Мари Ле Пеном связали свои надежды на возрождение величия старой доброй Франции.

Сегодня, когда Национальный фронт возглавила его дочь, Марин Ле Пен, получившая на президентских выборах 2012 года рекордные для этой партии 18% голосов, рейтинг ее отца продолжает оставаться весьма высоким. Накануне своего юбилея Жан-Мари Ле Пен дал эксклюзивное интервью парижскому корреспонденту «Культуры».

культура: Ваша политическая жизнь продолжается уже шесть десятилетий. Чем Вы больше всего гордитесь?

Ле Пен: Прежде всего, тем, что основал в 1972 году Национальный фронт, который стал важным политическим движением. Тем, что все эти годы боролся за национальную идею, от которой полностью отказались другие партии.

культура: Помнится, в ходе одной из наших бесед Вы мне говорили, что единственно достойная цель для политика — взять власть. Значит, Вы потерпели поражение?

Ле Пен: Нет, я так не считаю. Политическая борьба никогда не прекращается и не ограничивается жизнью одного человека. Думаю, Национальный фронт придет к власти в драматических условиях, когда виновные в упадке Франции деятели скроются, чтобы не держать ответ за совершенные преступления.

культура: Ваша дочь Марин, сменившая Вас во главе Национального фронта, оказалась достойной наследницей?

Ле Пен: Она не наследница. Марин избрали на съезде партии демократическим путем. Но конечно, и она, и все наше движение следуют проложенному мной пути, придерживаясь национальных ценностей, связанных с нашей землей, историей, культурой, семьей.

культура: Вы же не ушли в сторону от руководства партией и, наверное, за кулисами активно дергаете за ниточки?

Ле Пен: Я стал почетным президентом Национального фронта и в этом качестве вхожу в состав его руководящих органов, в том числе в политбюро. Партию возглавляет Марин, а я даю ей советы, излагаю свою точку зрения, которая не всегда совпадает с ее мнением.

культура: Вашу партию с момента ее создания обвиняют в расизме и ксенофобии.

Ле Пен: Эти обвинения смешны и абсолютно необоснованны. Когда меня избрали депутатом Национального собрания в 1956 году, вторым в моем списке шел чернокожий француз. Я был первым, кто выдвинул кандидата арабского происхождения в депутаты Парижа в 1957-м.

культура: Вы называете себя патриотом — сегодня во Франции это почти бранное слово.

Ле Пен: Так было несколько лет назад. Но сейчас во французском народе происходят глубокие перемены. Об этом свидетельствуют последние опросы общественного мнения: на выборах в Европейский парламент в 2014 году за Национальный фронт намерен проголосовать 21 процент французов — ровно столько же, сколько за левую соцпартию и правый «Союз за народное движение». Думаю, что из-за ухудшения положения во Франции мы победим на этих выборах… Патриотизм, приверженность национальным ценностям проявились и во время недавних манифестаций против однополых браков. На улицы вышли миллионы людей.

культура: Тем не менее закон был принят, и первые однополые браки заключены. Один из них — между мэром IV парижского округа Кристофом Жираром и кинорежиссером Оливье Мейру. Свидетелем на церемонии выступил сам парижский градоначальник Бертран Деланоэ.

Ле Пен: Я шокирован этим. И Марин Ле Пен полностью права, обвинив правительство в использовании этого закона для создания дымовой завесы. Власти занялись однополыми браками вместо того, чтобы взяться за острейшие проблемы — иммиграцию, безопасность, безработицу, государственную задолженность. Все это напоминает падение Византии. В тот момент, когда Мехмед II вместе с мусульманами собирался напасть на город, византийские мужи обсуждали вопрос о половой принадлежности ангелов.

культура: У Вас по-прежнему на вооружении лозунг «Прежде всего — французы»?

Collapse )



Сюжет заворачивается, однако!

"В сериале под рабочим названием «Выбора нет» может случиться совершенно неожиданный поворот. Похоже, никогда еще власть не была так близка к тому, чтобы вопреки собственной воле, ради сохранения «лица» пойти навстречу обществу.
Подобный шаг, на мой взгляд, может выглядеть так – допуск Алексея Навального к выборам мэра Москвы и Геннадия Гудкова к выборам в Подмосковье. Конечно, власть использует весь свой ресурс, чтобы в этом случае выборы предстали если не в виде фарса, то хотя бы в виде комедии. У Гудкова, к примеру, за пару дней до голосования могут обнаружить какой-нибудь не указанный в декларации ЧОП где-нибудь на Фиджи. У Навального – операции с вывозом леса в каких-нибудь Каракумах… Даже в случае регистрации этих кандидатов власть сделает все возможное, чтобы не дать им выступить достойно.
К чему я все это? А к тому, чтобы, во-первых, мои сторонники трезво отдавали себе отчет: до участия в выборах власть допускает только тех, кого она не боится. И, во-вторых, даже понимая это, стоит помнить главное: все преграды на пути создаем мы сами, и в наших же силах их преодолеть. Если есть шанс подточить упрямую самоуверенность власти – грех им не воспользоваться".- написал Михаил Прохоров сегодня в своем журнале.

Одновременно с ним новым текстом про путинскую либерализацию выстрелил Кашин на "Слоне":
"Народный фронт за Россию", наверное, не спеша и постепенно все-таки займет место "Единой России", которая на выборы 2016 года пойдет уже под маркой "Народного фронта" и, если совсем фантазировать, возьмет себе слоган "Против жуликов и воров" популярной года полтора назад антикоррупционной теме как раз хватит оставшихся до выборов трех с лишним лет, чтобы, пропутешествовав по всем необходимым кабинетам, обрасти одобрительными резолюциями и стать нормальной и всем понятной казенщиной.
Какого политического прогноза на ближайшие годы вы еще желаете? Мы живем с Путиным четырнадцатый год, и как-то странно было бы уже ждать от него сенсаций и сюрпризов. Даже знаменитая непредсказуемость (вау, он назначил Зубкова,"кто такой Зубков"?) давно стала предсказуемостью - когда заранее знаешь, что в конце концов все равно выйдет Песков и скажет, что иначе и быть не могло, перестаешь удивляться даже совсем безумным сюжетам наподобие недавней драмы с поеданием глухаря. Ничего интересного не произойдет; добрые и злые начинания с равным успехом, пройдя через президентский фильтр, превратятся в вечное путинское ничего.

Лет десять назад, в первый путинский срок, из людей, готовых с азартом обсуждать политические прогнозы и ожидания, можно было составить город. Лет пять назад, когда президентом стал Медведев, людей, готовых обсуждать неизбежную модернизацию, хватило бы уже только на деревню. Людей, которые сегодня ждут перемен от путинского midterm, можно собрать в одной комнате. Это очень хорошая динамика. Еще немного, и политические сигналы из Кремля будут интересны только тем, кому Кремль напрямую за это платит, и больше никому - как в предперестроечном СССР. И вот тогда действительно можно будет всерьез ждать перемен".

Что-то меняется, да?

Душа фээсбэшника

Оригинал взят у navigator011 в Душа фээсбэшника

Душа фээсбэшника

Разговор  с человеком, который никто и звать его никак

Этот текст — результат неудачной попытки серьезного расследования того, что сейчас происходит в ФСБ. Причина неудачи проста: автор испугался. После первого же пятичасового интервью с одним из чекистов стало ясно, что поле взаимодействия вокруг любой спецслужбы устроено по принципу воронки. И как не бывает бывших службистов, так не может быть и журналистов, которые погрузились в эту воронку и смогли из нее вынырнуть. Хиллари Клинтон однажды всерьез предположила, что у работника КГБ по определению нет души. Права она или нет — ответ хотя бы на этот вопрос я теперь знаю точно.

20 июня 2013, №24 (302)

Из любой точки города видны горы, но это не Кавказ. Главная улица — набережная, но это не Волга. Я стою на крыльце потрепанного зелено-коричневого з­дания, но это не библиотека. Табличку межрайонного отдела УФСБ можно разглядеть только с очень близкого расстояния. Эти люди форме всегда предпочитают содержание.


В кабинете начальника отдела нет икон, хотя я точно знаю, что он неравнодушен к вере. Зато за его спиной в­исит деревянный портрет Дзержинского — персоны нон грата для Русской православной церкви. В этом кабинете вообще царство противоречий, но главное противоречие в том, что в результате все равно получается завораживающая определенность.

— Никак не могу понять, почему все фээсбэшники до сих пор так любят Дзержинского? Неужели так приятно быть духовным наследником палача?

— Я не вижу смысла спорить на эту тему, — держит удар начальник отдела. — Для меня Дзержинский — это прежде всего символ чистого и бескорыстного служения. Г­орячее сердце, холодная голова, чистые руки. Это такой моральный ориентир, который уже не связан с конкретной личностью.

— А иконы для этого не годятся?

— Нет, иконы для этого не годятся. Иконы — это немного о другом.

Хтонический Феликс выглядит особенно нелепо на ф­оне самого начальника межрайонного отдела. По меркам своего ведомства он еще совсем молод: ему около сорока, и ­хотя профессия нагрузила лицо служебной свинцовостью, все равно в нем осталось что-то щенячье.

— Хиллари Клинтон как-то сказала, что у Путина по определению не может быть души, поскольку он к­адровый офицер КГБ. Путин в ответ лишь пошутил, что у государственного деятеля как минимум должны быть мозги, а факт наличия или отсутствия у себя души не подтвердил и не опроверг. Вы тоже кадровый офицер ФСБ. У вас есть душа?

— Давайте мы будем просто разговаривать, а потом вы с­ами ответите себе на этот вопрос.


Ответ на этот вопрос

Общение с сотрудником ФСБ помогает взглянуть на мир более позитивно. Многое из того, что я раньше считал признаками великого беспредела, оказалось всего лишь задачами государственной важности. Вот, например, суд берет и отпускает несерийного насильника. Или даже мелкого наркоторговца. Или даже крупного. А то и человека, про которого всем известно, что он криминальный авторитет. Что это? Коррупция судебной системы? А вот и нет. Всего лишь агентурная работа.

— С одной стороны, мы боремся с преступниками, а с другой — вынуждены постоянно иметь с ними дело, — просвещает меня человек с душой фээсбэшника. — Постоянный агент — это ведь человек, который что-то знает и что-то может, иначе какой он агент? Среди таких людей очень часто попадаются граждане, скажем так, пограничных юридических состояний — по той простой причине, что именно информация из криминального мира нас интересует, как правило, больше в­сего. Мы их, конечно, держим в тонусе, и они понимают, что сотрудничество со спецслужбами — это вовсе не депутатский иммунитет. Но время от времени у них все равно возникают проблемы. И ­если эти проблемы грозят потерей агента, приходится их решать. Так что в суде уже все знают: раз мы за кого-то просим, значит, это действительно нужно.

— И вы считаете, это правильно?

— Конечно. Пусть он лучше сегодня не сядет за пьяную драку, зато завтра сдаст нам канал транспортировки наркотиков. Пусть он сегодня использует труд нелегальных мигрантов, мы закроем на это глаза и попросим других закрыть на это глаза. Потому что потом он поможет нам нейтрализовать террористов и мы предотвратим страшную трагедию. Так работают все спецслужбы мира — в той или иной степени.

— А почему вы думаете, что это вы используете этих л­юдей, а не они вас? Где граница дозволенного в таких опасных связях?

Collapse )


Пожалуй, лишь не соглашусь насчет коммерческих интересов чекистов. По крайней мере, у нас в крае об этом пишется много.